itogi.lpgzt.ru - Общество Карта сайта|Обратная связь|Подписаться на издание    
 
1 января 2018г.<>
ПНВТСРЧТПТСБВС
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031
ФОТО НЕДЕЛИ 
Что ни мужик, то изобретатель
Администрация Липецкой области
Липецкий областной Совет депутатов
Управление физической культуры, спорта и туризма Липецкой области
Телерадиокомпания Липецкое время
Общество 

Сергей Носов: "Девяностые годы – это Россия на электрическом стуле"

01.01.2018 "ЛГ: Итоги недели". Игорь Сизов
// Общество
Фото Геннадия Логунова
Фото Геннадия Логунова

Эх, не перевелись ещё настоящие интеллигенты на земле Русской. И чем острее чувство, что их впору заносить в Красную книгу, тем радостнее встреча с каждым представителем этой уходящей натуры


В писателе Сергее Носове безошибочно угадывается принадлежность к ленинградским интеллектуалам, которых всегда выдавали внимательный, немного грустный взгляд, уважительное отношение к собеседнику и безукоризненные манеры.


С автором десятков известных литературных бестселеров и лауреатом престижных литературных премий, среди которых «Нацбест» за книгу «Фигурные скобки», мы встретились благодаря фестивалю «Читающий Липецк». А благодаря установленным в малом зале областной универсальной научной библиотеки необыкновенным экспонатам я увидел в маститом писателе и философе шестидесятилетнего… мальчишку. С детской непосредственностью и азартом он колдовал над парящим в воздухе шариком, изучал забавные приборы... Правда, от предложения сесть в пыточное кресло с рядами острых гвоздей Носов вежливо отказался. Это не помешало «попытать» автора популярных романов о смысле жизни и сути творчества.



– Сергей Анатольевич, вас можно причислить к писателям-шестидесятникам, ведь в 2017 году вы преодолели этот возрастной рубеж. Ваша личность формировалась в шестидесятые годы. Каким вам с высоты прожитых лет представляется время вашего детства?


– Я родился в 1957 году, когда был запущен первый спутник. А через четыре года Юрий Гагарин полетел в космос. Это было время всеобщего космического подъёма в прямом и переносном смысле слова. И, конечно, оно оставило особый след в моей юной душе. Первое воспоминание: мы сидим с котом, моим ровесником, у лампового радиоприёмника «Восход» и слушаем новости о полёте в космос. Но одно из самых ярких впечатлений детства было отнюдь не радостное. В ночь с 1 на 2 февраля 1961 года взорвали расположенный рядом с нашим домом храм Спаса на Сенной площади.



– Говорят, что за сутки до этого в Ленинград пришло письмо министра культуры СССР Екатерины Фурцевой с запретом разрушать великолепный храм Успения Пресвятой Богородицы, имеющий уникальное историко-архитектурное значение памятника середины XVIII века. Но его даже не стали вскрывать...


– Я могу свидетельствовать только о том, что моя бабушка со своими подругами горячо обсуждала наутро этот акт вандализма. Они были сильно взволнованы и возмущены.



– Не зря Хрущёв обвинил верующих в том, что «они льют воду на мельницу врага», а в 1975 году обещал показать по телевизору последнего советского попа. Вы, наверное, помните и то, как снимали самого Никиту...


– У меня скоро выйдет в московском издательстве новая книга рассказов «Построение квадрата на шестом уроке». Третий цикл посвящён моим личным воспоминаниям о детстве. Впечатления, связанные с Хрущёвым, туда почему-то не попали. Но я запомнил передачу по телевизору «Луч», в которой Никите Сергеевичу в связи с юбилеем вручили венок из кукурузы. А вокруг телевизора ходили взрослые и нещадно ругали главу государства. Это было весной, а уже осенью его отстранили от власти…



– Понимаю ваши детские чувства, ведь когнитивный диссонанс в советском обществе был обычным явлением.


– Те же чувства я испытал в пионерском лагере. Там был побритый налысо мальчик, которого естественно прозвали Хрущёвым. Так что эта фамилия звучала постоянно, как говорится, всуе. И хотя Никиту Сергеевича уже отправили на пенсию, но нам на линейке строго-настрого запрещали рассказывать про него анекдоты. Мы, конечно, не могли отказать себе в этом удовольствии.



– Это о таких, как вы, говорил герой вышедшего в шестидесятые фильма «Кавказская пленница» товарищ Саахов: «Аполитично рассуждаешь, клянусь, честное слово. Не понимаешь политической ситуации»?


– Точно, ведь я с малых лет получил прививку, которая выработала во мне на всю жизнь отторжение к политике, властолюбию и лицемерию властьимущих. Естественно, у меня никогда ни при какой погоде даже мысли не было вступить в КПСС, хотя это и давало ряд преимуществ. Предложения такие были, но всегда оставались без ответа.



– Как родители относились к столь аполитичной позиции?


– Папа и мама, бабушка и дедушка пережили блокаду. То есть были людьми выдержанными, ко всему готовыми. Работа отца была связана с производством подводных лодок, он часто уезжал на север в командировки. Мама тоже была инженером, занималась гироскопами. Лишь однажды я вывел родителей из себя. Дело в том, что по их стопам я зачем-то поступил в технический вуз – Ленинградский институт авиационного приборостроения. И даже попал по распределению на вузовскую кафедру. А когда оставалось отработать буквально несколько месяцев из трёхлетнего срока молодого специалиста, чтобы затем поступить в аспирантуру, ушёл буквально в никуда. Таких «беглецов» было запрещено брать на работу даже дворниками. Но меня ничто не могло остановить, настолько увлекло сочинительство. Этого родители не могли понять.


Ещё в институте я начал писать стихи и вскоре послал свой сборник в издательство «Советский писатель». И даже появился анонс, что выйдет моя книга. Но потом пришёл загадочный ответ: «Мы не можем издать ваш сборник, потому что он принесёт экономический урон…». Я до сих пор не понимаю, это был комплимент моим необыкновенно сильным стихам, обладающим такой разрушительной экономической силой, или наоборот – вежливая форма отказа? Впрочем, оценивая их с высоты прожитых лет, могу сказать, что некоторые весьма неплохи. А тогда просто сжёг весь сборник самым банальным образом. Но ощущение радости от литературного творчества осталось. С осознанием того, что у меня что-то стало получаться в прозе, я попал в клуб молодого литератора.



– Поэт умер, но родился замечательный прозаик. И как новоявленный писатель зарабатывал на хлеб насущный?


– В те годы многие мои друзья поэты и философы работали операторами газовых котельных и сторожами. И никто не видел трагедии в том, что жить приходилось на минимальную зарплату. Главное – была возможность творить, работая «сутки через трое». Вообще, не меркантильные интересы владели умами творческой интеллигенции в те годы, а стремление к самовыражению. Слово «конъюнктура» было ругательным, хуже конъюнктурщика мог быть только стукач. Действовал неписаный принцип «жить не по лжи».


Я был счастлив, когда меня всё же взяли работать охранником в Метрострой. До сих пор не понимаю, что я охранял и от кого, но ставка такая в штате была, и она позволяла мне полностью отдаться литературе. Появилась необыкновенная внутренняя свобода. Потом череда счастливых случайностей продолжилась. Замечательный детский писатель, фронтовик, неутомимый путешественник, главный редактор детского журнала «Костёр» Святослав Владимирович Сахарнов сделал мне предложение, от которого невозможно было отказаться. Прочитав всего один очерк никому неизвестного сторожа Метростроя о связях с внеземными цивилизациями, он сразу взял меня на ставку литсотрудника, которую до этого занимал Сергей Довлатов.



– Вы начали работать среди персонажей книги Довлатова, написанной им в эмиграции. Насколько совпали ваши оценки коллектива?


– Довлатов был весьма зол после отъезда на Запад на нашу действительность, а потому тенденциозен. Даже персонажей он оставил под их собственными именами, рассчитывая, что тексты сюда не возвратятся. Потом издатели вынуждены были менять, условно говоря, Шишкина на Мышкина, чтобы не обижать живых людей. На самом деле «Костёр» был удивительным журналом, в который письма приносили мешками, а миллионный тираж распространялся на весь Союз.



– В начале девяностых рухнула не только великая держава, но и величайшие в мире тиражи периодических изданий и книг. Многие либеральные интеллигенты встретили это крушение с восторгом пассажиров «Титаника». Вы тоже оказались в числе тех, кто был обманываться рад?


– Я уже писал, что во второй половине восьмидесятых мы перенесли приступ коллективной эйфории, граничившей с массовым психозом. Можно было весело и даже легко жить и в девяностые, смоделировав свой приватный мирок, но, если говорить о стране в целом, всё пропиталось воздухом тотального поражения. «Честь», «достоинство» – даже произносить слова такие стало смешно. Восприимчивость к дурным запахам в обществе стремительно притуплялась.


Я начинал свою трудовую деятельность как учёный, поэтому отлично понимал – искусственно и очень искусно рушится одна из сильнейших в мире экономик, ломается через колено уклад и мировоззрение людей. Моя семья пережила несколько тягостных лет, когда перед Восьмым марта пришлось продать семейную швейную машинку на Сенном рынке, чтобы поздравить жену. Но довольно быстро я нашёл своё место в новых условиях. В 1992 году меня взяли в детскую редакцию «Радио России», где я стал активно писать пьесы для хороших актёров. Сотрудники здесь материальных трудностей не испытывали. Но в коллективе все были поклонниками демократических преобразований, а мне была уготована роль белой вороны. В романе «Член общества, или Голодное время» я выразил своё отношение к тому трагическому моменту нашей истории. Герой лежит в больнице с сотрясением мозга в момент штурма Белого дома. И даже по прошествии многих лет его начинает тошнить, когда он вспоминает те августовские дни. После октября 93-го мне стало казаться, что единственно возможный общественный и духовный подвиг на наших просторах – это юродство.



– Значит, картина Ельцина на бронетранспортёре вас не вдохновила?


– Это был театр абсурда и время авантюристов. Творцы реформ сами охотно рекламировали свой проект как «шоковую терапию», причём перед общенациональной аудиторией будущих пациентов. Хорошо помню праздничный энтузиазм, с которым они щеголяли этим названием, словно приглашая к совместному предвкушению чуда преображения. С шоковой (или электросудорожной, как её ещё называют медики) терапией может сравниться лишь лоботомия мозга, эффективность обеих процедур примерно одинакова. Круче будет лишь электрический стул. А поскольку экономику не лечили, а именно казнили, нам и был предложен электрический стул. Девяностые годы – это Россия на электрическом стуле, с сухими, не смоченными губкой электродами. Это когда трясёт долго-долго и буквально жареным пахнет, и буквально дым из ушей.


Конечно, были и другие откровения. Именно в это время поразил любимый мною экс-президент США Ричард Никсон, который вместо встречи с Ельциным выступил на митинге радикальной оппозиции с небольшой речью и щедро ставил автографы на предъявляемых ему листовках типа «Да здравствует СССР!» и «Долой оккупационный режим!». Это была его последняя в жизни речь, по возвращении в Соединённые Штаты он умер. Как будто хотел предупредить нас перед смертью о чём-то важном. О, я хотел бы иметь листовку «Борьку Ельцина под суд!», подписанную Ричардом Никсоном. Я бы отдал за неё всю мою коллекцию избирательных бюллетеней.


Но не хочется шутить на эту тему. Скажу серьёзно – история обманет всех. Всех нострадамусов, всех советников королей, вождей, президентов, всех сильных мира сего, их жён и детей и даже их любимых собак. Всех участников и всех неучастников. История – это непобедимый игрок, всегда прикидывающийся новичком. Мы живём в эпоху невероятных событий, и никому не дано их предугадать… Вот Ленин победил сто лет назад, и что?



– А если бы вы оказались в октябре 1917 года в вашем родном Питере…


– Я жил на Карповке рядом с домом, где 10 октября 17-го члены ЦК РСДРП приняли решение о вооружённом восстании под давлением Ленина, который десять часов буквально гипнотизировал своих соратников. Проходя каждый день мимо этого места, я задавался вопросом, если бы на месте Владимира Ильича был я? Моя забывчивость и рассеяность спасла бы Россию, «я-Ленин» просто потерял бы парик по дороге и был схвачен. Полиция накрыла заговорщиков, и история пошла совсем другим путём.



– К сожалению, у неё не бывает сослагательного наклонения. А как вы относитесь к другому участнику того заседания – Сталину?


– Когда мы говорим об этой политической фигуре мирового масштаба, то у каждого встаёт свой образ. Одни скажут – виновник репрессий, другие – символ индустриализации, третьи заявят, что одно его имя поднимало солдат в атаку, четвёртые вспомнят об оставленных после смерти шинели и стоптанных сапогах… Мне возразят: а как же Гитлер? Нет, фюрер воспринимается всеми однозначно. А Иосиф Виссарионович многозначен, многогранен и до конца не разгадан.



– Теперь я понимаю, за что именно вам дали премию имени Андрея Толубеева с формулировкой: «За художественное исследование природы драматургического абсурда».


– Абсурд всегда с нами. И я стараюсь писать о победе людей, а не идей, над абсурдными обстоятельствами. Разве не забавно то, что моя первая книга в середине девяностых вышла с типографским браком во всём тираже – слепая печать! Для издательства с лучшей в Питере полиграфической базой это был первый опыт издания прозы. На том и книжная серия прекратилась. Мне объясняли, что кто-то не туда отвёз плёнки для печати. Но мы-то понимаем, что ничего просто так в этом мире не бывает. Потом всё наладилось, и стали выходить книги одна за другой.



– Мне кажется, что Гоголь не прошёл бы мимо этого случая?


– Мне близки фантасмагории любимого мною Николая Васильевича. Его произведения очень современны в наше непредсказуемое время. Сейчас в какой уж раз перечитываю Достоевского, потому что сам пишу книгу про Петербург.



– Насколько сложно пробиться к читателю начинающему автору?


– Даже если книга издана, не факт, что она будет прочитана. На виду оказываются произведения, выпущенные в постоянно сужающемся кругу издательств. Их число, скажем, у нас в Питере резко сократилось буквально в течение года. Мне в Екатеринбурге подарили замечательную книгу Елены Соловьёвой, а кто о ней слышал в столицах? Драматизм ситуации связан и с тем, что критика пропала как институт литературной жизни. Последним заменителем его остаются премии, в жюри которых заседает и ваш покорный слуга. Свидетельствую, что в лонг-лист может попасть совершенно неизвестный автор и, если произведение яркое, то появляется теоретический шанс быть замеченным.


Ещё я ценю встречи с читателями. Когда пишу, ориентируюсь на своего двойника, с таким же чувством юмора и мироощущением. Но часто оказывается, что читательская аудитория совсем другая. И угадать заранее, что пойдёт на ура, а что подвергнется забвению, просто невозможно. Иногда удивляюсь, что роман полюбился людям. Но бывает и наоборот: книга не понравилась тому, кому предназначалась. Мне сочинительство очень нравится, при всех издержках этой трудовой деятельности. И конечно хочется знать, кому же всё это интересно читать. Наша страна всегда была, так сказать, литературоцентрической. Надеюсь, что интерес к чтению не угаснет никогда. И я очень рад, что в Липецке это хорошо понимают.

Поделиться ссылкой:  
Загрузка комментариев к новости...
Воскресенье, 16 декабря 2018 г.


Погода в Липецке День: -5 C°  Ночь: C°
Авторизация 
СЕГОДНЯ В НОМЕРЕ 
  Вверх